![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
3_14piВот очередной относительно длинный текст с анализом текущих событий в философском ключе и масштабе. Закончил его несколько месяцев назад, но актуальность свою он ещё не утратил и врядли скоро утратит.
================================================
Эволюция, добро и зло
Как правило человек, взявшийся сравнивать добро и зло, делает следующие шаги. Первым делом он определяет моральный принцип, опираясь на который мы можем судить, что является добром, а что злом, а затем показывает, почему добро предпочтительнее зла. Главная проблематичность такого подхода состоит в том, что он начинает с морально-этической шкалы приоритетов, оперевшись на некую мировоззренческую систему, истинность которой декларируется как аксиома. Если же читатель не разделяет предложенного мировоззрения, то для него все дальнейшие рассуждения теряют смысл. Даже, казалось бы, такое универсальное представление о добре как о пути максимизации общего блага содержит в скрытом виде ту же проблему. Ведь этот принцип сам по себе не раскрывает, что именно считать благом. В одной культуре под благом подразумевают благополучие тела и ориентируются на пирамиду потребностей Маслоу, а в другой, главным считают спасение души, ставя приоритеты телесных потребностей в самый конец. И, согласитесь, на практике реализации принципа всеобщего блага в этих двух культурах будет иметь мало общего.
Я предлагаю подойти к решению проблемы с другой, если хотите, естественнонаучной стороны. Эта идея совсем не нова, и многие мыслители со времён Ламарка и Дарвина пытаются обосновывать моральные принципы, опираясь на механизм эволюции. Создаваемую с помощью такого подхода этику так и называют - эволюционной, и она до сих пор пользуется известной популярностью. Однако беда практически любого подхода, пытающегося рассматривать метафизические, по сути, категории с позиции строгой науки - механицизм. Детерминизм, который дарит нам научный подход, это ценное качество для философской теории, но до тех пор, пока его применение не превышает некой меры, не редуцирует сложные материи до простых закономерностей. Такой детерминизм ведёт к потере целостности рассматриваемого предмета, целостности, которая и составляет его суть.
Дабы избежать упомянутой крайности, мы не будем обращаться к биологическим основам эволюции, а возьмём лишь её главный диалектический принцип, который можно определить как процесс постепенного изменения и развития живых организмов или иных динамических систем под воздействием окружающей среды и внутренних факторов, ведущий к адаптации, разнообразию и усложнению. Успешность адаптивных стратегий в конечном итоге определяется очень простым способом - выживанием, а менее радикальным критерием является состоятельность, как в сфере безопасности, так и в управлении ресурсами.
Сегодня, благодаря искусственному интеллекту, мы знаем, что большое количество повторений с заданной обратной связью “хорошо-плохо” способно порождать разумность. Естественный отбор работает по тому же принципу, только в его механизме в качестве поощрения правильных выборов выступает не повышение коэффициентов в узлах нейросети, а возможность выжить и закрепить свою удачливость и успешность в потомстве, как с помощью биологических, так и ментальных механизмов.
Когда мы говорим об этике, то я не вижу причин не использовать тот же самый принцип. Да, мы не называем результаты действий эволюции добром, поскольку полагаем, что ей управляет естественный закон, а не чья-то свободная воля и сознательный выбор, и потому к ней неприменимы этические категории. И всё же сам эволюционный механизм мы вполне можем приложить к процессу формирования морали. Я считаю, что есть большой смысл в том, чтобы определять добро в терминах естественного отбора, то есть как мировоззренческую систему, обеспечивающую её последователям и обществу, которое из них состоит, наибольшую жизнеспособность в долгосрочной перспективе. Следуя этой логике, мы можем заключить, что добро сильнее зла не потому, что оно лучше по некоторой, кем-то нам заповедованной шкале ценностей, а потому что то, что в конечном итоге побеждает, читай выживает, мы и называем добром. Именно “в конечном итоге”, потому что в отдельных случаях и на коротких, по историческим меркам, периодах времени могут побеждать стратегии, ведущее “в конечном итоге” к ослаблению или гибели. Ярким примером подобного смещения в понятиях добра и зла может служить история расцвета и заката европейского фашизма в середине ХХ века.
Конечно, не стоит слишком увлекаться этой аналогией, нельзя забывать о моральном законе внутри нас, о котором говорил Кант. Хоть эволюция и даёт нам ответы, которые по своей надёжности и правильности похожи на те, что мы находим в конце задачника, но в реальном времени мы их не знаем. А для принятия верных решений здесь и сейчас нам нужен здравый смысл и тот самый кантовский категорический императив или другое моральное основание. Эта вторая составляющая заставляет нас заботиться не только о персональном выживании, но и сохранении жизни тех, кто нам так или иначе дорог. Сильная мораль увеличивает риски для каждого отдельного человека, но она может спасать общество в целом. Может спасать, а может и погубить, здесь уже всё зависит от её эволюционной целесообразности, о которой шла речь выше. Далее, опираясь на этот подход, мы попробуем определить, какие из происходящих сегодня в мире процессов выглядят как укрепляющее общество в целом, а какие ослабляют, и так же попытаемся показать, как это не только формально является добром и злом, но и коррелируется с интуитивным представлением о них.
Основной вопрос морали
Душа и тело
Когда речь заходит о философии морали, то для систематизации различных взглядов, как правило, прибегают к дихотомии консеквенциализм - деонтология. Сами термины, на мой взгляд, скорее запутывают, чем вносят ясность. Если предельно сжать историю их возникновения и использования, то речь в этом противопоставлении о том, каким мотивом должна руководствоваться “правильная” этика: либо выгодой/пользой (консеквенциализм), либо долгом (деонтология). Этическое напряжение между двумя этими полюсами интуитивно понятно, но, на мой взгляд, в основу их противопоставления положены не глубинные и по-настоящему значимые причины, а один из вытекающих из них признаков. Предлагаемое ниже деление приводит к схожим группам этических систем, но оно, опираясь на саму человеческую природу, даёт более широкий и фундаментальный взгляд на вопросы морали.
Давайте попробуем разобраться, в чём состоят наиболее общие моральные принципы, сформированные человечеством за тысячелетия его осмысленного существования, в чём главная этическая дилемма, и как её решают наиболее успешные общества. На ум сразу приходит аллюзия с “основным вопросом философии” по Марксу, о том, что первично, материя или дух. В сфере морали существует, на мой взгляд, сравнимый по значимости и схожий по содержанию вопрос, в основе которого всё та же дихотомия души и тела, идеального и материального. Проецируясь на категории добра и зла, она трансформируется в вопрос о том, что важнее, физическое благополучие или духовные ценности, какими бы они ни были. Даже признавая, что важны обе эти стороны человеческой природы, мы, вынуждены констатировать, что порой они вступают друг с другом в непримиримый конфликт, и тогда приходится выбирать, какая из них всё же приоритетнее, и выбор этот определяет в нашей жизни очень многое.
Качественное отличие “телесно ориентированных” моральных систем от второй категории состоит в презумпции человеческой жизни. Для них именно она является наивысшей ценностью и нет ничего такого, что может стоять превыше неё. Единственная ситуация, при которой в лоне подобной системы может родиться призыв к принесению её в жертву, это спасение других жизней. Поэтому подобные системы как максимизирующие физическое существование человека мы будем в дальнейшем называть экзистенциальными. В противоположном лагере находятся те мировоззренческие системы, для которых существуют идеи, стоящие выше жизни, поэтому во имя их реализации можно, или даже нужно, умирать, а в предельных формах признаётся этичным физическое уничтожение идеологических противников. Каким бы ни было содержание этих идей, предлагаемые ими ценности и мотивы очевидным образом выходят за пределы физической жизни, поэтому в дальнейшем мы будем называть их трансцендентальными.
Экзистенциальные системы
Система, ставящая во главе всего человеческую жизнь, по своей природе глубоко рациональна. В этом её и сила, и слабость. Сила - в эффективности достижения целей, слабость - в ограниченности горизонта. Какую бы конкретную форму она ни принимала, от глубоко эгоистического гедонизма до альтруистического утилитаризма Бентама и Милля, она, подобно математическим функциям, стремящимся к асимптоте, сходится к приоритету материального благополучия и безопасности. В самих по себе этих целях нет ничего плохого, пока степень их доминирования не переходит некую границу и не вытесняет приоритеты духовного содержания. В этом случае кризис становится лишь вопросом времени. Он рано или поздно произойдет, как это ни странно, по причине того, что эти материальные цели по большей части достижимы. Когда задача достижения материального благополучия до известной степени реализуется, общество остаётся без реальной консолидирующей идеи, без некого базового вызова и противоречия, преодоление которого способно объединять усилия самых разных людей, обеспечивая развитие. Тогда продуктивная некогда идея постепенно превращается в свою противоположность. Её пассионарная энергия, потеряв точку приложения и не имея ясной альтернативы, начинает работать на саморазрушение, и общество погружается в состояние, напоминающее аутоиммунную болезнь. Ниже мы более подробно рассмотрим то, как в наше время этот кризис набирает обороты на Западе.
Трансцендентальные системы
Моральные системы трансцендентального толка, напротив, обычно ставят перед собой цели, напоминающие в своей недосягаемости радугу. Они не просто не реализуемы, но даже приближение к ним зачастую трудно зафиксировать. Это касается не только классических религиозных парадигм, но и формально материалистических идеологий, таких, например, как коммунизм или фашизм. В силу своей рациональной несостоятельности предлагаемая вера должна постоянно подкрепляться мощным идеологическим и пропагандистским аппаратом. Он приучает людей смотреть не под ноги и не в зеркало, как того требует здравый смысл, а за горизонт и рассуждать в масштабах вечности и всего человечества или даже Вселенной. Повседневность отдельного человека, его права, желания, свобода и даже жизнь в сравнении с грандиозностью поставленной цели теряют свою значимость и уходят из первых пунктов в порядке приоритетов. Поэтому подобные системы предрасположены к тоталитарным формам политической организации. Люди, чьё воспитание проходит под постоянным идеологическим давлением, привыкают считать свои нужды менее важными, чем цели и задачи общества в целом, и потому для них естественно находить удовлетворение в служении авторитарному лидеру. Они наделяют его сакральным знанием того, как управлять страной и куда её вести в соответствии с исповедуемой идеологией, и делегируют ему ответственность за всё происходящее.
В преобладании веры над рацио тоже есть и сила, и слабость. Сила проявляется в консолидации людей вокруг большого общего дела, к их готовности идти на большИе жертвы, включая и саму жизнь, ради своей правды. Такой резонанс усилий может давать порой куда больший эффект, чем технологический прогресс, обусловленный исключительно рациональными мотивами. Слабость же такого общества в разрыве между реальностью и идеологией, который, как правило, имеет динамику на увеличение. Рано или поздно, он становится настолько большим, что идеологический аппарат перестаёт справляться с задачей его компенсации. И тогда несостоятельность исповедуемой парадигмы становится очевидна критической массе людей, и система терпит крах. Иногда этот процесс занимает десятилетия, а иногда столетия, но если общество не способно к рефлексии и идеологической трансформации, то его развал неизбежен.
Кризис
Если мы посмотрим на современный мир с позиции описанных подходов к формированию этики, то мы ясно увидим наличие двух полюсов. Первый, тот, в котором преобладает экзистенциальных подход, принято называть условным Западом, и мы примерно понимаем его состав. Границы второго сильно размыты, так как он состоит из разных культур и стран, зачастую враждующих друг с другом. Однако и среди них есть вполне определённое ядро, в которое входят государства и организации, открыто противопоставляющие себя западным ценностям. Несмотря на то, что внутри этого ядра также существуют большие идеологические различия, их объединяет трансцендентальный характер культивируемых ценностей и риторики.
Мы живём в эпоху, когда кризис переживают обе системы, пусть и несколько по разному. Однако инерция избранного некогда способа мышления настолько велика, что вместо того, чтобы притормаживать, рефлексировать и пытаться что-то менять, в обоих мирах лишь сильнее давят на газ. Как результат возникает эффект снежного кома, катящегося в пропасть. Сегодня мы не знаем ни того, насколько глубоким и долгим будет это падение, ни того, насколько разрушительными будут его последствия. Нам остаётся лишь быть честными и внимательными его наблюдателями и участниками, верящими в то, что за каждым падением следует подъём.
Выше мы коротко обрисовали теорию мировоззренческого конфликта, который разворачивается сейчас на мировой сцене. Далее мы рассмотрим чуть более подробно, как именно это развивалось, каково положение дел сегодня и в завершении поговорим о том, какова может быть более конструктивная альтернатива решения основного вопроса этики, соединяющая в себе оба подхода. Я оптимист и верю, что человечество сможет пережить наступающий кризис, и поэтому уже сейчас нужно начинать думать о том, на каких принципах строить общество, чтобы снизить те фундаментальные угрозы для него, которые кроются в самой человеческой природе.
Утилитаризм
Появление в середине 19-го века такой мировоззренческой системы как утилитаризм глубоко закономерно. Динамика развития европейской мысли в течении всего Нового Времени напоминает песочные часы. Их верхняя половина изначально была наполнена религиозным и догматическими представлениями о мире, опирающимися на веру в бога, бессмертие души и страх грехопадения, а нижняя - рациональным желанием все объяснить и стремлением к свободе. По мере того, как этот мировоззренческий “песок” перетекал сверху вниз, люди все больше опирались на реальность, на свои силы и знания, и всё меньше значения придавали трансцендентным категориям. Ко второй половине 19го века в верхней “колбе” осталось так мало “песка” религиозной веры, что Ницше объявил о “смерти бога”. Нижняя же оказалась почти доверху наполнена позитивистской верой во всесилие рационального разума и самыми разными идеями, дававшими новый ответ на извечную человеческую потребность в поиске смысла и этических ориентиров. На смену заботы о спасения бессмертной души пришли философские парадигмы, среди которых были и ницшеанство, и марксизм, и утилитаризм, и позитивизм, а также многие другие, оставившие чуть менее заметный след в истории последних двух столетий.
Утилитаризм в его изначальной форме не был чисто экзистенциальной парадигмой. Один из её создателей, Дж. С. Милль, был человеком верующим и находящимся под сильным влиянием христианского отношения к миру. Это отразилось и на предлагаемых им ценностях, и на ходе его мысли. Он мечтал соединить прагматическую сторону утилитаризма с новой религией, в которой эвдемонизм* (*мировоззрение, рассматривающее счастье как высшую ценность) будет основываться на лучших человеческих добродетелях. Но идеи Милля были слишком идеалистичны, чтобы быть воспринятыми широкими массами, в реальности же трансцендентальной стороной утилитаризма стал либерализм.
Либерализм как самостоятельное направление западной мысли возник значительно раньше утилитаризма (примерно на столетие). Стремление к свободе было одним из главных драйверов Европы периодов Ренессанса и Просвещения. Оно было обусловлено внутренней потребностью людей, стремящихся уйти от жесткого церковного морализма с одной стороны, и почти безграничной власти суверенов, с другой. Этот либерализм, особенно в тех его радикальных формах, которые мы находим у Руссо, был действительно трансцендентальным учением с характерными для него пафосом и отрывом от реальности. Поэтому при последовательном воплощении в жизнь он буквально на следующем же шаге мог приводить к своей противоположности - тирании. Так это произошло в Великой Французской революции, и в ещё более тяжёлой форме - в Октябрьской.
Успех утилитаризма был бы невозможен без привлечения либеральных идей, однако только при условии, что главенствующим критерием в этом симбиозе будет приоритет пользы, а не свободы. Другими словами, либерализм только тогда может быть по-настоящему созидателен, когда он находится под контролем здравого смысла. Примерно так и происходило вплоть до второй половины ХХ века, пока либерализм играл подчинённую по отношению к утилитаризму роль, оставаясь на относительно коротком поводке насущных нужд. В этом качестве он породил множество действительно работающих на увеличение людского блага ценностей, таких как уважение к отдельной личности и её правам, вне зависимости от пола, расы и сословия, продуктивную свободу в сферах экономики и политики, свободу слова, институт сдержек и противовесов. Однако к концу прошлого века либеральные идеи стали постепенно терять связь с рациональностью и приобретать черты религиозной веры или даже сектантства.
Одно из замечательных свойств утилитаризма - его космополитизм. Он представляет из себя хорошо разработанную и достаточно универсальную платформу по повышению благосостояния людей. Как только этот мотив становится для большинства граждан какой-либо страны доминирующим, то утилитаризм представляет в их распоряжение набор алгоритмов и правил, ведущих к решению этой задачи. Благодаря этому свойству, утилитаризм способен объединять разные культуры и страны лучше любой религии. Он показал, что кооперация и здоровая конкуренция работают гораздо эффективнее, чем войны, поэтому границы государств, вступивших в этот клуб, стали куда менее значимыми, чем раньше и появилось понятие глобального мира. Конечно, большую роль в этом процессе сыграли и технологии, но они предоставляют инструменты для объединения, а общность нарративов и задач обусловлены утилитаризмом.
Важно отметить, что, благодаря универсальности утилитаризма, многие общества и с трансцендентальной формой идеологии пользуются достижениями в экономике, науке и политике, пришедшими с Запада. Долгое время и для них подобное влияние имело позитивный характер. Но участие в этом глобальном проекте, пусть даже и с существенными ограничениями, означало не только приобретение благ, но и заражение теми же болезнями, которые принёс с собой постутилитаризм.
Постутилитаризм
Постутилитаризм это этап в эволюции утилитаризма, при котором принципы, служившие изначально укреплению, консолидации и развитию общества, приобрели деструктивный характер, превратившись в источник его ослабления и дробления на конфронтирующие между собой группы.
Как это часто бывает при попытках систематизации исторических процессов, мы не можем точно указать, где и когда начинается эта трансформация, но на рубеже XX и XXI веков она становится очевидной.
Попробуем обозначить главную проблему, обусловливающую деструктивный характер постутилитаризма. Если говорить просто и коротко, то она состоит во всё увеличивающемся разрыве между жизнью души и тела, между реальностью и нравственно-политическими императивами. Мы можем наблюдать этот разрыв как в масштабе отдельных личностей, так и населения целых государств. Здравый смысл, служивший цивилизованному миру в течении последнего столетия надёжной опорой, стремительно теряет свои позиции, а его место занимает разноголосица эмоциональных и иррациональных мотивов
Для здорового организма крайне важно, чтобы, во-первых, обе сферы, и физического, и эмоционально-ментального, были полностью проявлены, а, во-вторых, чтобы они находились в тесном взаимодействии, взаимодополняя друг друга. Каждая из названных сфер играет для второй критически важную для выживания всей системы роль. Функция души по отношению к телу состоит в определении смысла и перспективы его деятельности. Она отвечает на вопросы “почему” и “для чего”, и зачастую именно это определяет, как долго и благополучно наше тело будет существовать. Физическая же сторона нашей природы служит для ментальной критерием правильности принимаемых решений. Тело заземляет и придаёт порядок нашим мыслям, позволяя понять, какие из них относятся к фантазиям, а какие реалистичны, какие работают, а какие нет. Когда связь между телом и душой ослабевает, то физическая сторона жизни всё больше сводится к сиюминутным ощущениям и к желанию их усилить, а ментальная становится менее последовательной и рациональной.
Если сказанное приложить к происходящим в мире событиям, то обособленность физического обернулось явлением, которое мы называем обществом потребления, а результатом оторванности ментального явилась растущая фрагментированность социума, радикализация существующих идеологий и усиление в них иррациональной составляющей. Эти симптомы проявляются на разные лады во множестве сфер. Мы видим, как события, привлекающие внимание людей, становятся всё более эмоционально “громкими” и более короткими по времени. Это касается как политической и социальной жизни, так и сферы культуры и искусства. Появился даже новый термин - клиповое мышление, описывающий этот феномен. Либерализм в своём стремлении к свободе приобрёл радикальные формы, при которых практически любые границы воспринимаются негативно и отрицаются. И если эти границы продиктованы фактами и здравым смыслом, то тем хуже для здравого смысла и фактов. Те же, кто пытаются как-то критиковать подобное положение дел, становятся объектами общественного порицания или отмены. Я называю такое положение дел диктатурой свободы.
Ещё одним следствием описываемой тенденции является отношение общественной жизни и экономики. Бентам, рассуждая о максимизации всеобщего блага, придавал экономике важное значение. Классический утилитаризм предполагает, что экономика должна руководствоваться принципом предельной полезности и справедливого распределения благ. В современную эпоху и эти ценности в значительной степени утратили свою мотивирующую силу. Высокие технологии и глобализация позволили сконцентрировать в руках отдельных людей богатства, вполне сравнимые с бюджетами некоторых, не самых бедных, стран. Обладая подобным ресурсом, человек получает возможность влиять и на умы простых граждан по всему миру, и на политику государств, и он пользуется ей, внося свой вклад в социальную разобщенность.
О проявлении вышеназванных тенденций можно писать отдельные статьи и проводить научные исследования, но формат данного текста не позволяет мне слишком углубляться в эту тему. Я лишь изобразил их в самых общих чертах, надеясь, что читатель достаточно хорошо понимает, о каких явлениях идёт речь. В контексте нашего разговора нам важно понимание самого принципа, господствующего тренда, а исследование конкретных форм его проявления - дело профессионалов в более узких областях.
Для описания периода, в котором мы живём, в социальной и философской литературе можно встретить несколько определений, начинающихся с префикса “пост”. Постлиберализм, постпостмодернизм, постправда, постиндустриализм и т.д., но слово постутилитаризм между ними практически не используется. Тем не менее, на мой взгляд, именно оно наиболее точно определяет суть процесса, результаты которого являются маркерами нашего времени. Возможно, ещё точнее было бы назвать его пострационализмом, но, мне кажется, что этот период ещё не настал, хотя мы на полных парах летим к его исторической границе. Приход полномасштабного, если так можно выразиться, пострационализма будет означать, что выживание всего западного мира вновь будет тесно связано с готовностью пожертвовать своей жизнью.
Утилитаризм в сочетании с либерализмом стали, на мой взгляд, венцом человеческой мысли, шедшей в этом направлении с самого начала Нового времени. Он предлагал такой способ взаимоотношений материального и духовного, при котором некое субъективное благополучие обеспечивалось наилучшим образом. Однако в неё изначально была заложена системная слабость в виде доминанты на рациональной и физической стороне человеческой природы. Правда, это стало понятно далеко не сразу, инкубационный период этой проблемы оказался длиннее столетия. Отчасти причина такой задержки кроется в том, что, в XX веке утилитаризм и либерализм противостояли сильным трансцендентальным парадигмам, в первую очередь ницшеанству и коммунизму. Под влиянием первой возник европейский фашизм, другая породила содружество социалистических государств. Обе парадигмы обладали свойственной для трансцендентальных систем чертой - стремлением к не знающей границ экспансии. Необходимость борьбы, принимавшей форму холодных и горячих войн, стимулировала трансцендентальную сторону во всех вовлечённых в противостояние обществах. (В скобках отметим, что мы не знаем, чем закончилась бы Вторая Мировая война, если бы в ней не столкнулись два трансцендентально ориентированных общества. Советский Союз проигрывал Германии по большинству технических показателей. Единственное, в чём у него было явное превосходство - это в совокупной готовности умирать за идею. Согласимся, не вдаваясь в этические оценки, что без этой компоненты победа над фашизмом заняла бы намного больше времени.)
К концу XX главные на тот момент конкуренты утилитарных обществ оказались побеждены. Одновременно с этим компьютерные технологии создали новый виртуальный мир, сильно повлиявший на ментальное состояние человечества. Оба фактора ускорили и углубили “экзистенциальный сдвиг”, обусловивший переход от утилитаризма к постутилитаризму.
окончание
================================================
Эволюция, добро и зло
Как правило человек, взявшийся сравнивать добро и зло, делает следующие шаги. Первым делом он определяет моральный принцип, опираясь на который мы можем судить, что является добром, а что злом, а затем показывает, почему добро предпочтительнее зла. Главная проблематичность такого подхода состоит в том, что он начинает с морально-этической шкалы приоритетов, оперевшись на некую мировоззренческую систему, истинность которой декларируется как аксиома. Если же читатель не разделяет предложенного мировоззрения, то для него все дальнейшие рассуждения теряют смысл. Даже, казалось бы, такое универсальное представление о добре как о пути максимизации общего блага содержит в скрытом виде ту же проблему. Ведь этот принцип сам по себе не раскрывает, что именно считать благом. В одной культуре под благом подразумевают благополучие тела и ориентируются на пирамиду потребностей Маслоу, а в другой, главным считают спасение души, ставя приоритеты телесных потребностей в самый конец. И, согласитесь, на практике реализации принципа всеобщего блага в этих двух культурах будет иметь мало общего.
Я предлагаю подойти к решению проблемы с другой, если хотите, естественнонаучной стороны. Эта идея совсем не нова, и многие мыслители со времён Ламарка и Дарвина пытаются обосновывать моральные принципы, опираясь на механизм эволюции. Создаваемую с помощью такого подхода этику так и называют - эволюционной, и она до сих пор пользуется известной популярностью. Однако беда практически любого подхода, пытающегося рассматривать метафизические, по сути, категории с позиции строгой науки - механицизм. Детерминизм, который дарит нам научный подход, это ценное качество для философской теории, но до тех пор, пока его применение не превышает некой меры, не редуцирует сложные материи до простых закономерностей. Такой детерминизм ведёт к потере целостности рассматриваемого предмета, целостности, которая и составляет его суть.
Дабы избежать упомянутой крайности, мы не будем обращаться к биологическим основам эволюции, а возьмём лишь её главный диалектический принцип, который можно определить как процесс постепенного изменения и развития живых организмов или иных динамических систем под воздействием окружающей среды и внутренних факторов, ведущий к адаптации, разнообразию и усложнению. Успешность адаптивных стратегий в конечном итоге определяется очень простым способом - выживанием, а менее радикальным критерием является состоятельность, как в сфере безопасности, так и в управлении ресурсами.
Сегодня, благодаря искусственному интеллекту, мы знаем, что большое количество повторений с заданной обратной связью “хорошо-плохо” способно порождать разумность. Естественный отбор работает по тому же принципу, только в его механизме в качестве поощрения правильных выборов выступает не повышение коэффициентов в узлах нейросети, а возможность выжить и закрепить свою удачливость и успешность в потомстве, как с помощью биологических, так и ментальных механизмов.
Когда мы говорим об этике, то я не вижу причин не использовать тот же самый принцип. Да, мы не называем результаты действий эволюции добром, поскольку полагаем, что ей управляет естественный закон, а не чья-то свободная воля и сознательный выбор, и потому к ней неприменимы этические категории. И всё же сам эволюционный механизм мы вполне можем приложить к процессу формирования морали. Я считаю, что есть большой смысл в том, чтобы определять добро в терминах естественного отбора, то есть как мировоззренческую систему, обеспечивающую её последователям и обществу, которое из них состоит, наибольшую жизнеспособность в долгосрочной перспективе. Следуя этой логике, мы можем заключить, что добро сильнее зла не потому, что оно лучше по некоторой, кем-то нам заповедованной шкале ценностей, а потому что то, что в конечном итоге побеждает, читай выживает, мы и называем добром. Именно “в конечном итоге”, потому что в отдельных случаях и на коротких, по историческим меркам, периодах времени могут побеждать стратегии, ведущее “в конечном итоге” к ослаблению или гибели. Ярким примером подобного смещения в понятиях добра и зла может служить история расцвета и заката европейского фашизма в середине ХХ века.
Конечно, не стоит слишком увлекаться этой аналогией, нельзя забывать о моральном законе внутри нас, о котором говорил Кант. Хоть эволюция и даёт нам ответы, которые по своей надёжности и правильности похожи на те, что мы находим в конце задачника, но в реальном времени мы их не знаем. А для принятия верных решений здесь и сейчас нам нужен здравый смысл и тот самый кантовский категорический императив или другое моральное основание. Эта вторая составляющая заставляет нас заботиться не только о персональном выживании, но и сохранении жизни тех, кто нам так или иначе дорог. Сильная мораль увеличивает риски для каждого отдельного человека, но она может спасать общество в целом. Может спасать, а может и погубить, здесь уже всё зависит от её эволюционной целесообразности, о которой шла речь выше. Далее, опираясь на этот подход, мы попробуем определить, какие из происходящих сегодня в мире процессов выглядят как укрепляющее общество в целом, а какие ослабляют, и так же попытаемся показать, как это не только формально является добром и злом, но и коррелируется с интуитивным представлением о них.
Основной вопрос морали
Душа и тело
Когда речь заходит о философии морали, то для систематизации различных взглядов, как правило, прибегают к дихотомии консеквенциализм - деонтология. Сами термины, на мой взгляд, скорее запутывают, чем вносят ясность. Если предельно сжать историю их возникновения и использования, то речь в этом противопоставлении о том, каким мотивом должна руководствоваться “правильная” этика: либо выгодой/пользой (консеквенциализм), либо долгом (деонтология). Этическое напряжение между двумя этими полюсами интуитивно понятно, но, на мой взгляд, в основу их противопоставления положены не глубинные и по-настоящему значимые причины, а один из вытекающих из них признаков. Предлагаемое ниже деление приводит к схожим группам этических систем, но оно, опираясь на саму человеческую природу, даёт более широкий и фундаментальный взгляд на вопросы морали.
Давайте попробуем разобраться, в чём состоят наиболее общие моральные принципы, сформированные человечеством за тысячелетия его осмысленного существования, в чём главная этическая дилемма, и как её решают наиболее успешные общества. На ум сразу приходит аллюзия с “основным вопросом философии” по Марксу, о том, что первично, материя или дух. В сфере морали существует, на мой взгляд, сравнимый по значимости и схожий по содержанию вопрос, в основе которого всё та же дихотомия души и тела, идеального и материального. Проецируясь на категории добра и зла, она трансформируется в вопрос о том, что важнее, физическое благополучие или духовные ценности, какими бы они ни были. Даже признавая, что важны обе эти стороны человеческой природы, мы, вынуждены констатировать, что порой они вступают друг с другом в непримиримый конфликт, и тогда приходится выбирать, какая из них всё же приоритетнее, и выбор этот определяет в нашей жизни очень многое.
Качественное отличие “телесно ориентированных” моральных систем от второй категории состоит в презумпции человеческой жизни. Для них именно она является наивысшей ценностью и нет ничего такого, что может стоять превыше неё. Единственная ситуация, при которой в лоне подобной системы может родиться призыв к принесению её в жертву, это спасение других жизней. Поэтому подобные системы как максимизирующие физическое существование человека мы будем в дальнейшем называть экзистенциальными. В противоположном лагере находятся те мировоззренческие системы, для которых существуют идеи, стоящие выше жизни, поэтому во имя их реализации можно, или даже нужно, умирать, а в предельных формах признаётся этичным физическое уничтожение идеологических противников. Каким бы ни было содержание этих идей, предлагаемые ими ценности и мотивы очевидным образом выходят за пределы физической жизни, поэтому в дальнейшем мы будем называть их трансцендентальными.
Экзистенциальные системы
Система, ставящая во главе всего человеческую жизнь, по своей природе глубоко рациональна. В этом её и сила, и слабость. Сила - в эффективности достижения целей, слабость - в ограниченности горизонта. Какую бы конкретную форму она ни принимала, от глубоко эгоистического гедонизма до альтруистического утилитаризма Бентама и Милля, она, подобно математическим функциям, стремящимся к асимптоте, сходится к приоритету материального благополучия и безопасности. В самих по себе этих целях нет ничего плохого, пока степень их доминирования не переходит некую границу и не вытесняет приоритеты духовного содержания. В этом случае кризис становится лишь вопросом времени. Он рано или поздно произойдет, как это ни странно, по причине того, что эти материальные цели по большей части достижимы. Когда задача достижения материального благополучия до известной степени реализуется, общество остаётся без реальной консолидирующей идеи, без некого базового вызова и противоречия, преодоление которого способно объединять усилия самых разных людей, обеспечивая развитие. Тогда продуктивная некогда идея постепенно превращается в свою противоположность. Её пассионарная энергия, потеряв точку приложения и не имея ясной альтернативы, начинает работать на саморазрушение, и общество погружается в состояние, напоминающее аутоиммунную болезнь. Ниже мы более подробно рассмотрим то, как в наше время этот кризис набирает обороты на Западе.
Трансцендентальные системы
Моральные системы трансцендентального толка, напротив, обычно ставят перед собой цели, напоминающие в своей недосягаемости радугу. Они не просто не реализуемы, но даже приближение к ним зачастую трудно зафиксировать. Это касается не только классических религиозных парадигм, но и формально материалистических идеологий, таких, например, как коммунизм или фашизм. В силу своей рациональной несостоятельности предлагаемая вера должна постоянно подкрепляться мощным идеологическим и пропагандистским аппаратом. Он приучает людей смотреть не под ноги и не в зеркало, как того требует здравый смысл, а за горизонт и рассуждать в масштабах вечности и всего человечества или даже Вселенной. Повседневность отдельного человека, его права, желания, свобода и даже жизнь в сравнении с грандиозностью поставленной цели теряют свою значимость и уходят из первых пунктов в порядке приоритетов. Поэтому подобные системы предрасположены к тоталитарным формам политической организации. Люди, чьё воспитание проходит под постоянным идеологическим давлением, привыкают считать свои нужды менее важными, чем цели и задачи общества в целом, и потому для них естественно находить удовлетворение в служении авторитарному лидеру. Они наделяют его сакральным знанием того, как управлять страной и куда её вести в соответствии с исповедуемой идеологией, и делегируют ему ответственность за всё происходящее.
В преобладании веры над рацио тоже есть и сила, и слабость. Сила проявляется в консолидации людей вокруг большого общего дела, к их готовности идти на большИе жертвы, включая и саму жизнь, ради своей правды. Такой резонанс усилий может давать порой куда больший эффект, чем технологический прогресс, обусловленный исключительно рациональными мотивами. Слабость же такого общества в разрыве между реальностью и идеологией, который, как правило, имеет динамику на увеличение. Рано или поздно, он становится настолько большим, что идеологический аппарат перестаёт справляться с задачей его компенсации. И тогда несостоятельность исповедуемой парадигмы становится очевидна критической массе людей, и система терпит крах. Иногда этот процесс занимает десятилетия, а иногда столетия, но если общество не способно к рефлексии и идеологической трансформации, то его развал неизбежен.
Кризис
Если мы посмотрим на современный мир с позиции описанных подходов к формированию этики, то мы ясно увидим наличие двух полюсов. Первый, тот, в котором преобладает экзистенциальных подход, принято называть условным Западом, и мы примерно понимаем его состав. Границы второго сильно размыты, так как он состоит из разных культур и стран, зачастую враждующих друг с другом. Однако и среди них есть вполне определённое ядро, в которое входят государства и организации, открыто противопоставляющие себя западным ценностям. Несмотря на то, что внутри этого ядра также существуют большие идеологические различия, их объединяет трансцендентальный характер культивируемых ценностей и риторики.
Мы живём в эпоху, когда кризис переживают обе системы, пусть и несколько по разному. Однако инерция избранного некогда способа мышления настолько велика, что вместо того, чтобы притормаживать, рефлексировать и пытаться что-то менять, в обоих мирах лишь сильнее давят на газ. Как результат возникает эффект снежного кома, катящегося в пропасть. Сегодня мы не знаем ни того, насколько глубоким и долгим будет это падение, ни того, насколько разрушительными будут его последствия. Нам остаётся лишь быть честными и внимательными его наблюдателями и участниками, верящими в то, что за каждым падением следует подъём.
Выше мы коротко обрисовали теорию мировоззренческого конфликта, который разворачивается сейчас на мировой сцене. Далее мы рассмотрим чуть более подробно, как именно это развивалось, каково положение дел сегодня и в завершении поговорим о том, какова может быть более конструктивная альтернатива решения основного вопроса этики, соединяющая в себе оба подхода. Я оптимист и верю, что человечество сможет пережить наступающий кризис, и поэтому уже сейчас нужно начинать думать о том, на каких принципах строить общество, чтобы снизить те фундаментальные угрозы для него, которые кроются в самой человеческой природе.
Утилитаризм
Появление в середине 19-го века такой мировоззренческой системы как утилитаризм глубоко закономерно. Динамика развития европейской мысли в течении всего Нового Времени напоминает песочные часы. Их верхняя половина изначально была наполнена религиозным и догматическими представлениями о мире, опирающимися на веру в бога, бессмертие души и страх грехопадения, а нижняя - рациональным желанием все объяснить и стремлением к свободе. По мере того, как этот мировоззренческий “песок” перетекал сверху вниз, люди все больше опирались на реальность, на свои силы и знания, и всё меньше значения придавали трансцендентным категориям. Ко второй половине 19го века в верхней “колбе” осталось так мало “песка” религиозной веры, что Ницше объявил о “смерти бога”. Нижняя же оказалась почти доверху наполнена позитивистской верой во всесилие рационального разума и самыми разными идеями, дававшими новый ответ на извечную человеческую потребность в поиске смысла и этических ориентиров. На смену заботы о спасения бессмертной души пришли философские парадигмы, среди которых были и ницшеанство, и марксизм, и утилитаризм, и позитивизм, а также многие другие, оставившие чуть менее заметный след в истории последних двух столетий.
Утилитаризм в его изначальной форме не был чисто экзистенциальной парадигмой. Один из её создателей, Дж. С. Милль, был человеком верующим и находящимся под сильным влиянием христианского отношения к миру. Это отразилось и на предлагаемых им ценностях, и на ходе его мысли. Он мечтал соединить прагматическую сторону утилитаризма с новой религией, в которой эвдемонизм* (*мировоззрение, рассматривающее счастье как высшую ценность) будет основываться на лучших человеческих добродетелях. Но идеи Милля были слишком идеалистичны, чтобы быть воспринятыми широкими массами, в реальности же трансцендентальной стороной утилитаризма стал либерализм.
Либерализм как самостоятельное направление западной мысли возник значительно раньше утилитаризма (примерно на столетие). Стремление к свободе было одним из главных драйверов Европы периодов Ренессанса и Просвещения. Оно было обусловлено внутренней потребностью людей, стремящихся уйти от жесткого церковного морализма с одной стороны, и почти безграничной власти суверенов, с другой. Этот либерализм, особенно в тех его радикальных формах, которые мы находим у Руссо, был действительно трансцендентальным учением с характерными для него пафосом и отрывом от реальности. Поэтому при последовательном воплощении в жизнь он буквально на следующем же шаге мог приводить к своей противоположности - тирании. Так это произошло в Великой Французской революции, и в ещё более тяжёлой форме - в Октябрьской.
Успех утилитаризма был бы невозможен без привлечения либеральных идей, однако только при условии, что главенствующим критерием в этом симбиозе будет приоритет пользы, а не свободы. Другими словами, либерализм только тогда может быть по-настоящему созидателен, когда он находится под контролем здравого смысла. Примерно так и происходило вплоть до второй половины ХХ века, пока либерализм играл подчинённую по отношению к утилитаризму роль, оставаясь на относительно коротком поводке насущных нужд. В этом качестве он породил множество действительно работающих на увеличение людского блага ценностей, таких как уважение к отдельной личности и её правам, вне зависимости от пола, расы и сословия, продуктивную свободу в сферах экономики и политики, свободу слова, институт сдержек и противовесов. Однако к концу прошлого века либеральные идеи стали постепенно терять связь с рациональностью и приобретать черты религиозной веры или даже сектантства.
Одно из замечательных свойств утилитаризма - его космополитизм. Он представляет из себя хорошо разработанную и достаточно универсальную платформу по повышению благосостояния людей. Как только этот мотив становится для большинства граждан какой-либо страны доминирующим, то утилитаризм представляет в их распоряжение набор алгоритмов и правил, ведущих к решению этой задачи. Благодаря этому свойству, утилитаризм способен объединять разные культуры и страны лучше любой религии. Он показал, что кооперация и здоровая конкуренция работают гораздо эффективнее, чем войны, поэтому границы государств, вступивших в этот клуб, стали куда менее значимыми, чем раньше и появилось понятие глобального мира. Конечно, большую роль в этом процессе сыграли и технологии, но они предоставляют инструменты для объединения, а общность нарративов и задач обусловлены утилитаризмом.
Важно отметить, что, благодаря универсальности утилитаризма, многие общества и с трансцендентальной формой идеологии пользуются достижениями в экономике, науке и политике, пришедшими с Запада. Долгое время и для них подобное влияние имело позитивный характер. Но участие в этом глобальном проекте, пусть даже и с существенными ограничениями, означало не только приобретение благ, но и заражение теми же болезнями, которые принёс с собой постутилитаризм.
Постутилитаризм
Постутилитаризм это этап в эволюции утилитаризма, при котором принципы, служившие изначально укреплению, консолидации и развитию общества, приобрели деструктивный характер, превратившись в источник его ослабления и дробления на конфронтирующие между собой группы.
Как это часто бывает при попытках систематизации исторических процессов, мы не можем точно указать, где и когда начинается эта трансформация, но на рубеже XX и XXI веков она становится очевидной.
Попробуем обозначить главную проблему, обусловливающую деструктивный характер постутилитаризма. Если говорить просто и коротко, то она состоит во всё увеличивающемся разрыве между жизнью души и тела, между реальностью и нравственно-политическими императивами. Мы можем наблюдать этот разрыв как в масштабе отдельных личностей, так и населения целых государств. Здравый смысл, служивший цивилизованному миру в течении последнего столетия надёжной опорой, стремительно теряет свои позиции, а его место занимает разноголосица эмоциональных и иррациональных мотивов
Для здорового организма крайне важно, чтобы, во-первых, обе сферы, и физического, и эмоционально-ментального, были полностью проявлены, а, во-вторых, чтобы они находились в тесном взаимодействии, взаимодополняя друг друга. Каждая из названных сфер играет для второй критически важную для выживания всей системы роль. Функция души по отношению к телу состоит в определении смысла и перспективы его деятельности. Она отвечает на вопросы “почему” и “для чего”, и зачастую именно это определяет, как долго и благополучно наше тело будет существовать. Физическая же сторона нашей природы служит для ментальной критерием правильности принимаемых решений. Тело заземляет и придаёт порядок нашим мыслям, позволяя понять, какие из них относятся к фантазиям, а какие реалистичны, какие работают, а какие нет. Когда связь между телом и душой ослабевает, то физическая сторона жизни всё больше сводится к сиюминутным ощущениям и к желанию их усилить, а ментальная становится менее последовательной и рациональной.
Если сказанное приложить к происходящим в мире событиям, то обособленность физического обернулось явлением, которое мы называем обществом потребления, а результатом оторванности ментального явилась растущая фрагментированность социума, радикализация существующих идеологий и усиление в них иррациональной составляющей. Эти симптомы проявляются на разные лады во множестве сфер. Мы видим, как события, привлекающие внимание людей, становятся всё более эмоционально “громкими” и более короткими по времени. Это касается как политической и социальной жизни, так и сферы культуры и искусства. Появился даже новый термин - клиповое мышление, описывающий этот феномен. Либерализм в своём стремлении к свободе приобрёл радикальные формы, при которых практически любые границы воспринимаются негативно и отрицаются. И если эти границы продиктованы фактами и здравым смыслом, то тем хуже для здравого смысла и фактов. Те же, кто пытаются как-то критиковать подобное положение дел, становятся объектами общественного порицания или отмены. Я называю такое положение дел диктатурой свободы.
Ещё одним следствием описываемой тенденции является отношение общественной жизни и экономики. Бентам, рассуждая о максимизации всеобщего блага, придавал экономике важное значение. Классический утилитаризм предполагает, что экономика должна руководствоваться принципом предельной полезности и справедливого распределения благ. В современную эпоху и эти ценности в значительной степени утратили свою мотивирующую силу. Высокие технологии и глобализация позволили сконцентрировать в руках отдельных людей богатства, вполне сравнимые с бюджетами некоторых, не самых бедных, стран. Обладая подобным ресурсом, человек получает возможность влиять и на умы простых граждан по всему миру, и на политику государств, и он пользуется ей, внося свой вклад в социальную разобщенность.
О проявлении вышеназванных тенденций можно писать отдельные статьи и проводить научные исследования, но формат данного текста не позволяет мне слишком углубляться в эту тему. Я лишь изобразил их в самых общих чертах, надеясь, что читатель достаточно хорошо понимает, о каких явлениях идёт речь. В контексте нашего разговора нам важно понимание самого принципа, господствующего тренда, а исследование конкретных форм его проявления - дело профессионалов в более узких областях.
Для описания периода, в котором мы живём, в социальной и философской литературе можно встретить несколько определений, начинающихся с префикса “пост”. Постлиберализм, постпостмодернизм, постправда, постиндустриализм и т.д., но слово постутилитаризм между ними практически не используется. Тем не менее, на мой взгляд, именно оно наиболее точно определяет суть процесса, результаты которого являются маркерами нашего времени. Возможно, ещё точнее было бы назвать его пострационализмом, но, мне кажется, что этот период ещё не настал, хотя мы на полных парах летим к его исторической границе. Приход полномасштабного, если так можно выразиться, пострационализма будет означать, что выживание всего западного мира вновь будет тесно связано с готовностью пожертвовать своей жизнью.
Утилитаризм в сочетании с либерализмом стали, на мой взгляд, венцом человеческой мысли, шедшей в этом направлении с самого начала Нового времени. Он предлагал такой способ взаимоотношений материального и духовного, при котором некое субъективное благополучие обеспечивалось наилучшим образом. Однако в неё изначально была заложена системная слабость в виде доминанты на рациональной и физической стороне человеческой природы. Правда, это стало понятно далеко не сразу, инкубационный период этой проблемы оказался длиннее столетия. Отчасти причина такой задержки кроется в том, что, в XX веке утилитаризм и либерализм противостояли сильным трансцендентальным парадигмам, в первую очередь ницшеанству и коммунизму. Под влиянием первой возник европейский фашизм, другая породила содружество социалистических государств. Обе парадигмы обладали свойственной для трансцендентальных систем чертой - стремлением к не знающей границ экспансии. Необходимость борьбы, принимавшей форму холодных и горячих войн, стимулировала трансцендентальную сторону во всех вовлечённых в противостояние обществах. (В скобках отметим, что мы не знаем, чем закончилась бы Вторая Мировая война, если бы в ней не столкнулись два трансцендентально ориентированных общества. Советский Союз проигрывал Германии по большинству технических показателей. Единственное, в чём у него было явное превосходство - это в совокупной готовности умирать за идею. Согласимся, не вдаваясь в этические оценки, что без этой компоненты победа над фашизмом заняла бы намного больше времени.)
К концу XX главные на тот момент конкуренты утилитарных обществ оказались побеждены. Одновременно с этим компьютерные технологии создали новый виртуальный мир, сильно повлиявший на ментальное состояние человечества. Оба фактора ускорили и углубили “экзистенциальный сдвиг”, обусловивший переход от утилитаризма к постутилитаризму.
окончание
